«Быть там – искусство, а Венеция жаждет пари о себе: или даже исключительности и декораций» (Филипп Соллерс, «Другая Венеция» в «Хвале бесконечности»)

Габриэль Шанель приняла этот вызов, позволив  увезти себя…  Для нее, непокорной, это было верхом кротости! Согласившись весной 1929 года уехать из Парижа в Венецию, она перевернула свою судьбу. Мися, урожденная Годебска, и Хосе Мария Серт сыграли в этом не последнюю роль. Мися, муза всех художников и поэтов, – посредник Шанель в полной тайных знаков вселенной, наставница Шанель, придававшая цвет её воображению, та, без кого Шанель несмотря на гениальность в моде, не обрела бы своей исключительной притягательности.

Дягилев, Стравинский, Кокто, Радиге, Моран, Макс Жакоб, Аполлинер, Пикассо, «Группа Шести», Орик, Сати… Мися была знакома с каждым из них. Эти люди принадлежали к так называемой творческой интеллигенции, разъезжавшей по всей  Европе. Вскоре они станут близкими друзьями Шанель. Её финансовая мощь откроет перед ней двери в их мир, а её талант – в их сердца.

Венеция дарила им отдых на летних пляжах Лидо и светские удовольствия. Но Венеция – это ещё и великолепная возможность погрузиться в культуру вселенского масштаба, щедрую, обильно приправленную роскошью барокко – здесь есть все, что способно вдохнуть в человека волю к творчеству.

Могла ли предчувствовать Шанель, что этот город-шедевр, незыблемая и священная сокровищница, настолько повлияет на её воображение?

Есть все основания так думать. Достаточно приоткрыть дверь её собственной квартиры в доме 31 на рю Камбон и проникнуть в её мир: интерьер барокко, где бок о бок сосуществуют роскошные лакированные безделушки,  помпезные зеркала, люстры-украшения. Лев – её знак Зодиака, и, конечно, повсюду расставлены фигурки львов, среди которых попадаются крылатые львы Святого Марка, символы и покровители розового города.

Воистину тонкие алхимические процессы способны были превратить эти символы в пуговицы женских костюмов или в колье-пластрон, в котором ювелир Робер Гуссенс по её просьбе то ставит их рядом с хрусталем, то противопоставляет  их тому же хрусталю – и все это для наряда Ее Светлости, как иногда любовно называли Венецию.

«Почему все, что бы я не делала, становится византийским? » - не переставала вопрошать Габриэль Шанель.

Роскошь куполов, игра цветов мозаики, блеск позолоты -  все, что она видит в соборе Святого Марка, вдохновляет её, формируя ее отношение к миру. Икона Мадонны Никопеи, перевезенная из Константинополя в 1204 году, Золотой Алтарь, инкрустированный эмалевыми медальонами, обильно украшенный золотом и драгоценными камнями. Все увиденное питает её воображение, насыщая своим богатством ее творения.   

Роскошь святынь (одна из них -  «Владимирская Богоматерь», знаменитая русская икона, бережно хранящаяся в Кремле) ее всегда покоряла. Габриэль Шанель стремится интерпретировать мельчайшие детали их великолепного убранства  в нарядах своих клиентов, которые она любила украшать жемчугом и драгоценными камнями огранки кабошон.

Ни императрицы, ни плебейки – никто и ни в какие времена не мог устоять перед их переливающимся сиянием.

Какое редкое зрелище – наблюдать, как личинка водного ручейника строит себе защитный кокон, где собирается укрыться, чтобы превратиться во взрослое насекомое. Заменив песчинки и остатки растений кусочками золота, жемчужинами и драгоценными камнями, художник-пластик Юбер Дюпра превратил личинку-строителя в ювелира. Он передал творение живому созданию. Его «кокон», крохотная конструкция, стала плотно сложенной и обитаемой мозаикой.

Быть внутри процесса, засвидетельствовать в портрете эмоции от причастности к месту или к эпохе так, как способна лишь живопись – эти цели с интервалом в 60 лет преследовали немецкие фотографы Хорст П. Хорст (1906 - 1999) и Томас Штрат (родился в 1954 г.). Их кредо - показать, как искусство, традиционное увлечение элитарных слоев общества, открывается миру на протяжении нескольких десятилетий.

Эти два художника выбрали для фона картину Веронезе «Брак в Кане», выставленную в Галерее Академии. У Хорста чувство рождается из захватывающего контраста: хрупкий и тонкий силуэт Миси Серт, стоящей в одиночестве перед  величественным Веронезе, как перед призраком ушедшего времени. У Штрата вызывает волнение избыточность жизни. Тот же зал музея, заполненный посетителями, которые расхаживают по нему, останавливаются, собираются в группы, прислоняются к стенам, смотрят вверх, становится жизненным пространством. Словно все это -  портрет группы, собравшейся случайно и тут же распавшейся. Это память о мгновении, в котором, подобно вспышке, проявляется индивидуальность каждого человека.

В этом городе вечного движения все находится в состоянии метаморфоз. Венеция не имеет единой формы, представляя собой нескончаемое множество форм. Она всегда разная. Город не перестаёт преображаться в лучах света, который создал его и постоянно делает его другим. Возможно, это происходит потому, что этот свет падает не на землю, а на воду. А вода никогда не засыпает, непрерывно множа отражения неба.

Это преломление света в воде французская художница Вероник Будье заключила в свою сферу. «Трудность вращения» –  это современная вариация скульптуры венецианской поющей сирены.

Ещё до неё Шанель восхищалась богатством орнамента фресок Джованни Баттиста Тьеполо.

Мавры, жемчуг, цепи и перекликающиеся зеркала…

За декоративной пышностью скрывается умеренность, строгость и чистота  - понятия, столь созвучные личности Габриэль Шанель.

Эта едва заметная связь проявляется в портрете Габриэль Шанель работы Хорста (1936). Художник интерпретирует два мира: строгости черного силуэта Шанель Хорст противопоставляет белизну пастушки XVIII века. Он делает изображение более человечным, введя в картину деревянную панель, изысканно расписанную мотивами, свойственными эпохе барокко. Работа Джеффа Кунса «Иисус и агнец» (1986), представляющая собой зеркало, могла бы вызвать недоумение, если не увидеть в отражении одностороннюю и совершенную транспозицию вселенной барокко  Шанель.

«Удивить» - вот слово, которое всегда было для нее главным. В этом она солидарна с Дягилевым, который по окончании скандальной постановки «Весны священной» Стравинского (1913) бросил Жану Кокто ставший знаменитым вызов: «Удивите меня!». Мог ли он подумать, что этот простое воззвание окажется откровением для Кокто, сделав его певцом всевидящего неизвестного, обволакивающего нас?

Его портрет Габриэль, появившийся в газете «Фигаро иллюстре» в феврале 1933 года,  -  одно из многих тому свидетельств. Силуэт без лица, маска, ставшая таинственной, если бы того желал Кокто, привлекла внимание к ее частной жизни.

Эта способность ощущать необъяснимое объединила их. «Поэт вспоминает о будущем», - говорил Кокто. На что Шанель отвечала: «Я хочу быть тем, что придёт».